Никуман приехал в Японию из Китая через ту же дверь, что и я, — через порт Иокогамы, где кантонские повара приспособили баоцзы к местному вкусу и назвали 肉まん, буквально «мясная набивка на пару». Тесто: 300 г муки, 6 г сухих дрожжей, 30 г сахара, щепоть соли, 150 мл тёплой воды с ложкой молока, ложка масла; вымесить, дать подойти час, пока не удвоится. Начинка: 250 г рубленой свинины, полстакана мелко нарезанной капусты и лука-порея, ложка соевого соуса, ложка кунжутного масла, тёртый имбирь, щепоть сахара — вымешивать в одну сторону, пока фарш не станет липким и упрямым. Раскатать кружки, положить начинку, собрать складки в узел на макушке — их полагается ровно восемнадцать, и я честно пытался, но сбивался на двенадцатой. Пропаривать 12 минут над кипятком, на квадратике пергамента. Моя неудача была тихой и предсказуемой: я поставил корзину над слишком бурным кипятком, вода плеснула внутрь, и три булочки из восьми осели, будто кто-то выпустил из них уверенность. Съел их первыми, чтобы не позорились.

В Иокогаме их больше, чем голубей в Лондоне, и они умнее половины пассажиров синкансэна. Corvus macrorhynchos — не та тощая серая ворона, что роется в европейских урнах, а плотная угольная птица с клювом, изогнутым как садовый нож, и лбом, выпуклым до наглости. Клюв у неё и вправду толстый — хасибуто и значит «толстоклювая», без поэзии, японцы называют вещи по делу. Список её ремёсел я вёл полдня. Она вскрывает завязанные мусорные пакеты, зная, что вторник — день горючих отходов. Она кладёт грецкий орех под колёса на переходе, ждёт зелёного и подбирает расколотое — я видел это дважды и перестал считать совпадением. Она таскает проволочные плечики из химчисток на гнёзда, отчего по весне коротит подстанции: единственная птица, оставившая целый район без электричества из архитектурных соображений. Голос у неё не «кар», а сухое двойное «аа-аа», ближе к кашлю раздражённого клерка, чем к вороньему воплю. Днём она держит дистанцию ровно в три моих шага и пересчитывает её заново, стоит мне остановиться. Умная птица не боится человека — она его изучает, а это куда неприятнее. К вечеру они собираются на проводах чёрными запятыми, и весь город внизу выглядит текстом, который они правят.

Устроен он как исповедальня для тех, кто не желает говорить с человеком. Сначала — карта линий над головой, паутина в семи цветах, где стоимость проезда подписана мелкой цифрой у каждой точки: не зоны, а честный список расстояний, пересчитанный в иены. Ты находишь свою станцию, запоминаешь число — скажем, двести двадцать — и только потом опускаешь взгляд к машине. Внутри неё лоток для монет, щель для купюр и ряд кнопок с номиналами: тычешь в ту, что совпала с твоим числом. Механизм проглатывает деньги, взвешивает и пересчитывает их индукционными катушками и оптическим глазом быстрее, чем я успеваю убрать кошелёк, и выплёвывает картонный билетик с магнитной полосой по нижнему краю да сдачу — отдельным водопадом мелочи в жёлоб. Билет ты потом скармливаешь турникету, тот читает полосу, пробивает дырку и возвращает; на выходе съедает совсем. Вся система построена на недоверии к пассажиру и полном доверии к металлу. Я, разумеется, промахнулся кнопкой, купил проезд вдвое дальше нужного и обнаружил, что переплата в этой стране необратима, как прилив. Автомат честнее меня: он хотя бы знает, сколько стоит каждый шаг.