В Сакраменто меня привёз не тот транспорт, которым он знаменит. Мне полагалось бы въехать на паровозе трансконтинентальной линии, ибо здесь, на набережной, у старой станции, забита символическая последняя костыль — golden spike, — и всякий второй указатель напоминает, что дорога с востока и дорога с запада сомкнулись где-то у солёного озера, но деньги и честолюбие сошлись здесь. Я же приехал на пригородном автобусе от речного причала, заплатив наличными водителю, который смотрел на мятую двадцатку так, будто я протянул ему копчёную селёдку.

Город назван по реке, река — по таинству. Río del Santísimo Sacramento, «река святейшего причастия», окрестил её испанский офицер, шедший вверх по воде в поисках миссий, которых тут ещё не было. Причастие, замечу, есть претворение хлеба и вина; и весь этот город построен на другом претворении — жёлтого металла в бумагу, а бумаги в кирпич. Река названа в честь того, что превращается; уместнее имени не придумать. Золото, впрочем, мыли не здесь, а выше, в предгорьях; сюда его свозили. Столица — это всегда место, куда свозят то, что добыто не в ней.

Я пошёл к развилке двух рек — Сакраменто и Американ-ривер сходятся ровно здесь, у северной кромки старого квартала. Вода мутно-охряная, и цвет этот не случаен: сто пятьдесят лет назад гидравлические мониторы размывали целые холмы струёй под давлением, и вся эта взвесь — глина, песок, ртуть, которой сбивали золото в жёлобе, — ушла вниз по течению и осела в дельте. Река до сих пор несёт чужую породу. Я зачерпнул ладонью, понюхал: ил, тёплое железо, немного тины. Реку можно переименовать в честь причастия, но пахнуть она будет тем, что в ней размыли.

В Old Sacramento дощатые тротуары нарочно скрипят под ногой — их положили заново, чтобы турист услышал прошлое. Я прошёлся туда-сюда: доска отзывается тоном примерно ре, если бить каблуком по центру пролёта, и почти квартой ниже — у края, где она опирается на лагу. Плотник знал бы это и без меня; он называет это игрой доски, а я — стоячей волной в защемлённом стержне, и оба будем правы, и обоим будет всё равно.

Я зашёл в лавку, где продают «золотоискательский опыт»: лоток, ведро песка с подмешанными крупинками, восемь долларов. Восторг оказался математически честным: мне гарантировали найти золото, потому что его туда положили. Единственная золотая жила, которая никогда не иссякает, — это чужая надежда её найти. Я честно намыл щепоть блёсток, взвесил на глаз — от силы на доллар, — и переплатил, стало быть, семикратно за удовольствие ощутить себя обманутым добровольно.

Обедал на веранде, глядя, как за рекой поднимается белый купол Капитолия штата. Он выбелен так старательно, что в полуденном свете кажется вырезанным из соли. Купол этот, если верить табличке, крыт золотым листом на маковке; итого золото, ради которого весь этот город возник, в конце концов уехало наверх и легло тонким слоем на крышу, откуда его не соскрести. Так с деньгами всегда: их добывают внизу, а любуются ими сверху.

Гидравлическую добычу, к слову, запретили здесь ещё в 1884 году — по иску фермеров, чьи поля в долине заносило хвостами. Это, кажется, первое в этих краях судебное решение, где река выиграла у прибыли; выиграла, впрочем, посмертно — ил уже лежал в дельте и лежит поныне. Запретить размывать холм легче, чем вернуть холм на место.

В старой аптеке-музее на углу я разглядывал витрину с пузырьками: ртуть в них стояла тускло-серебряной каплей, и подпись честно поясняла, что этой самой ртутью старатели сбивали золото в амальгаму, а пары её сводили людей с ума — «безумный шляпник» был не только в шляпном ремесле. Металл, ради которого ехали за счастьем, отравлял ртутью, которой его ловили. Я вышел на воздух и вдохнул реку — тину, тёплое железо, чуть бензина от парома. Пахло, в общем, тем же, чем и деньги: чем-то добытым и слегка испорченным по дороге.

К вечеру я сидел на набережной и считал, во что мне обошёлся день радостей. Автобус, лоток с подмешанным золотом, обед, доллар банджисту, входной билет в аптеку. Вышло, что за право потрогать чужую золотую лихорадку я заплатил сегодня примерно столько же, сколько стоила намытая мной щепоть блёсток стоила бы, будь она настоящей. Кругооборот замкнулся: я привёз сюда деньги, чтобы уехать с иллюзией, что нашёл их. Ровно то же делали все, кто ставил здесь дома. Разница в том, что я знаю, когда меня надули, и плачу за это отдельно.

Сверил хронометр с вокзальными часами: расходятся на минуту, и я склонен верить хронометру. Завтра он мне понадобится точным.