Дижон я почуял раньше, чем увидел вокзальную вывеску. Уксус, жжёное горчичное семя, что-то капустно-острое из подвала — город пахнет так, будто кто-то уронил банку и решил, что это фирменный стиль. Обоняние честнее зрения: глаз врёт про красоту, нос не умеет льстить.

Поезд из Лиона был TGV, и я поспорил с самим собой, что в вагоне без окна на скорости триста ты не пахнешь никак — герметично, стерильно, отфильтровано. Спор проиграл: сосед вёз в рюкзаке эпуас, сыр, который пахнет как решение, о котором сожалеешь. На перроне Дижон-Виль я перевёл дух и достал хронометр — он показывал время, которое поезд обогнал ещё под Маконом. Часы мерят не время, а моё упрямство.

Гостиницу нашёл в квартале нотариусов, где дома в XV веке ставили тесно, а крыши крыли глазурованной черепицей в ромб — зелёное, жёлтое, красное поверх бургундской охры. Хозяйка потребовала оплату картой; я выложил наличные, она вздохнула так, будто я предложил ей вексель на предъявителя. Наличные в этом городе — уже краеведческий экспонат.

К полудню меня понесло на рю де Форж искать сову. На углу церкви Нотр-Дам в камень вделана фигурка размером с кулак, la chouette, затёртая до блеска ладонями суеверных. По одной из версий это вовсе не сова, а неудачная горгулья, которую народ переосмыслил задним числом; камень известняк, юрский, тот самый, из которого сложена половина Бургундии, и он крошится ровно там, где его гладят на счастье. Люди трут левой рукой и загадывают. Я потрогал правой — из принципа, чтобы желание не сбылось и не сглазило маршрут.

Горчицу я, разумеется, пошёл покупать в лавку, где банки стоят рядами, как аптека. Настоящая дижонская делается из чёрных и коричневых семян, растёртых не с уксусом, а с верджюсом — соком незрелого винограда, — и от этого её жжёт в носу, а не на языке. Продавец, молодой, с приложением на планшете вместо кассы, объяснял мне разницу между moutarde de Dijon как рецептурой и как географией: имя защищено слабо, семена давно везут из Канады, и «дижонская» может быть сделана где угодно. Название пережило вещь — обычная история с этикетками и людьми.

Пахло в лавке так плотно, что я чихнул трижды и сбил с полки баночку с чёрной смородиной. Кассир не рассердился — сказал, что crème de cassis тут роняют ежедневно, это часть шума. Дижон изобрёл кир: белое вино алиготе плюс ложка кассиса, названо в честь каноника-мэра, который, по преданию, поил этим гостей ратуши. Я заказал один в кафе на площади Освобождения и переплатил за то, что сидел лицом к фасаду герцогского дворца, где раньше был двор бургундских герцогов, а теперь музей и мэрия под одной крышей. Власть съезжает, вход остаётся.

К вечеру я обошёл рынок Ле-Аль, чугунный ангар, к которому руку приложил тот же Эйфель, что и к башне и к статуе в нью-йоркской бухте, — я эту руку узнал по клёпаным аркам ещё на подходе. Внутри продавали улиток, пряничные плитки pain d'épices, головки эпуаса под стеклом. Пряник тут древний, монастырский, с мёдом и анисом; его ели ещё когда Дижон был столицей герцогов, чья казна одно время была тяжелее королевской. Богатство переехало, запах остался — город долго помнит носом.

Я считал в уме дни. От Гринвича шестьдесят один, до Гринвича по прикидке около девятнадцати; впервые за всю дорогу восток кончился, и я еду навстречу собственному следу. Странное чувство — возвращаться туда, откуда вышел, тем же лицом вперёд. Земля круглая, и это единственная её честная привычка.