Женева встречает не запахом и не звуком, а курсом обмена. В обменном окне на Корнавен мне выдали франки по ставке, которую я счёл оскорбительной, а комиссию — личным выпадом. Я заплатил наличными, потому что наличные — единственная валюта, которая не спрашивает разрешения у банка на то, чтобы существовать. Девушка за стеклом посмотрела на меня, как смотрят на человека, достающего перфокарту.

Город богат так, как бывают богаты тихо: без блеска, ровным гулом. Здесь деньги не звенят, они гудят под полом, как трансформатор. Швейцарец не показывает состояние — он его страхует. Я прошёл мимо витрины часовщика, где хронометр стоил как небольшой автомобиль, и впервые за поездку почувствовал родство: вещь, которая делает ровно одно, зато безупречно. Мой карманный хронометр рядом с ними — бедный дальний кузен, но той же крови.

Богатство узнаётся не по тому, что покупают, а по тому, чего не покупают. На Рю-дю-Рон никто не торгуется, и это дороже любого ценника. Я попробовал сбить цену на кофе — из принципа, а не из нужды — и получил взгляд, каким осаживают ребёнка. Кофе стоил семь франков. За семь франков в Каликуте меня накормили бы трижды и ещё проводили до порта.

Женева живёт на границе, которой почти не видно: французская территория подходит к городу вплотную, и половина тех, кто наливает вам кофе, вечером уезжает обедать во Францию, где дешевле. Граница здесь — не линия, а разница цен. Я насчитал в меню одного бистро четыре валюты платежа и ни одной, которую взяли бы охотно наличными. Швейцария изобрела нейтралитет как товар и продаёт его дороже золота.

Золото, кстати, тут не метафора. В подвалах этого города лежит чужого металла больше, чем в иных государствах есть государства. Женева хранит деньги так, как монах хранит чужие тайны: не спрашивая, откуда, и не рассказывая, куда. Банк — это исповедальня, где отпущение грехов стоит процент годовых.

Я спустился к озеру, где бьёт знаменитый фонтан — Же-До, водяной столб в полтораста метров. Струя выбрасывает около пятисот литров в секунду и разгоняет их до двухсот километров в час; на этой высоте вода уже не вода, а висящий в воздухе счёт за электричество. Красиво, спору нет. Но я не мог отделаться от мысли, что этот город даже воду заставил работать сверхурочно.

К вечеру я сидел на набережной с газетой, которую не читал, и считал в уме, во что мне обошёлся нейтралитет этого дня. Выходило дорого. Женева не грабит — она просто оценивает вас точнее, чем вам хотелось бы. Здесь даже скамейка как будто прикидывает вашу платёжеспособность.

Мимо прошёл человек с тремя телефонами и одним хронометром на цепочке — единственный, кому я мысленно кивнул. За соседним столом обсуждали проценты так нежно, как в других местах говорят о детях. Богатство — это когда о деньгах говорят тихо, а о погоде громко. Я допил свой оскорбительно дорогой кофе и признал, что он был превосходен: в этом и подвох.