Маршрут Фогга сюда не заходит — Дрезден не лежит ни на восток от Нью-Йорка, ни на пути к Гринвичу. Но поезд из Берлина сломал расписание, диспетчер увёл состав через Саксонию, и я согласился с тем, что не мог отменить. Кто спорит с диспетчером, спорит с географией задним числом.

Вокзал Дрезден-Хауптбанхоф укрыт мембраной из стеклоткани — крыша Фостера, натянутая, как парус над мёртвым штилем. Я стоял под ней с бумажным билетом, который автомат отказался признавать, потому что штрих-код на нём был напечатан слишком честно — без блеска, каким автоматы кормятся. Молодой человек в жилете провёл меня рукой, минуя турникет. Турникет считает людей; человек считает человека. Разница между ними и есть весь двадцать первый век.

Я шёл к Фрауэнкирхе пешком, потому что такси здесь стоит четырнадцать евро за то, что нога проходит за двадцать минут, а я предпочитаю платить ногами. Церковь — та самая, что рассыпалась в феврале сорок пятого и пролежала грудой сорок пять лет как памятник самой себе. Восстановленное несёт в себе шов восстановления: старый камень темнее нового, потому что песчаник эльбской долины дышит серой и сажей, и за десятилетия он чернеет. На фасаде это выглядит как игра в шашки, где чёрные клетки — подлинные, спасённые из завала и вставленные обратно, каждый на своё место по номеру. Считали камни дважды: один раз, когда падали, второй — когда возвращали. Число, пережившее катастрофу, становится молитвой.

Песчаник этот зовут эльбским, добывают выше по реке, у Пирны. Он мягок настолько, что резчик работает быстро, и слаб настолько, что дождь его правит вечно. Здание из такого камня — не постройка, а договор с эрозией на условиях эрозии. Оттого Дрезден и хрупок: он построен из материала, который согласился быть красивым, но не согласился быть долговечным.

В путеводителях повторяют, что бомбардировка убила сто тридцать пять тысяч человек — цифру, которую пустил в оборот один пропагандистский подлог, а закрепил роман. Комиссия историков позже насчитала около двадцати пяти тысяч. Разница в сто десять тысяч — это не арифметическая ошибка, это то, как горе округляет вверх, а совесть — вниз. Я не берусь судить, какая цифра честнее; я лишь замечаю, что мёртвых считают те, кому это зачем-то нужно.

На Театральной площади турист снимал Земпероперу дроном, и охранник объяснял ему на трёх языках подряд, что нельзя. Опера стояла невозмутимо — она горела дважды, её отстраивали дважды, дрон ей не страшнее свечки. Здание, пережившее два пожара, не боится камеры.

К вечеру я взял ужин у реки, на террасе Брюля — саксонцы зовут её «балконом Европы», что есть географическая наглость приятного свойства. Эльба текла ровно, широко, коричневатая от того же песчаника, что и здания: река несёт город в растворённом виде к морю. Гидрология тут проста и печальна — Эльба то мелеет так, что показываются «камни голода» с высеченными датами прежних засух, то поднимается и заливает набережную. Я стоял на балконе, с которого падать некуда, кроме как в собственную реку.

Официант принёс счёт на планшете и ждал чаевых пальцем над экраном. Я положил наличные. Он посмотрел на купюры как на окаменелость — вежливо, с музейным интересом. Молодость считает деньги без веса; мне же нравится, когда монета звенит, а не мигает.

Гостиница — у Ноймаркта, окно в старую площадь, где брусчатка выложена так ровно, что кажется распечатанной. Я сверил хронометр с часами на башне ратуши: расходятся на минуту сорок, и я, как обычно, верю хронометру, потому что он ходит со мной, а башня стоит на месте. Место, которое стоит на месте, всегда немного отстаёт от того, кто движется.

Завтра надо возвращаться на линию — эта петля в Саксонию была ошибкой диспетчера, а не моей, и я не намерен считать её отдельной остановкой круга. Хотя город, восстановленный из собственных обломков по номерам, ближе к идее возвращения, чем весь мой билет. Дрезден и есть кругосветка одного здания: ушёл в руины и вернулся к себе, чуть темнее, но на прежнее место.