Маршрут Фогга в Шанхае не значился; море решило иначе. Судно из Гонконга сдало нас не в порт мечты, а в лабиринт устья Янцзы, где рыжая вода Хуанпу вливается в жёлтую воду большой реки, и обе они спорят, чья муть законнее. Причал в Ваньгао, паром, потом ещё паром, и вот я стою на набережной Вайтань, задрав голову, и понимаю: этот город устроен вертикально, а я всю жизнь читал карту как плоскость. Ошибка не географа, а гордеца.

Банд — это стена банков конца позапрошлого века, серьёзная, каменная, с колоннами, за которую цеплялись британцы, французы и все прочие, кто торговал здесь опиумом и совестью. А напротив, через реку, в районе Пудун, торчит частокол башен, среди которых Шанхайская — вторая по высоте в мире, 632 метра, крученая, как выжатое полотенце. Я стоял ровно между двумя веками, и река посередине была не границей, а швом. Всякий город, который слишком любит высоту, в глубине души не уверен, что его видно.

Я решил подняться. Билет на смотровую площадку продают, разумеется, через приложение с QR-кодом, и кассирша долго не могла поверить, что человек хочет заплатить бумажными юанями за право посмотреть вниз. "Наличными?" — переспросила она с той же интонацией, с какой спрашивают, точно ли вы желаете есть суп руками. Заплатил, переплатил, поднялся. Лифт идёт восемнадцать метров в секунду — я засёк по хронометру, вышло около шестидесяти пяти километров в час вверх, и уши заложило, как в горах Бутана, только там я карабкался неделю, а тут потратил минуту. Высота, купленная за деньги, ощущается дешевле высоты, добытой ногами.

Сверху Шанхай беззвучен. Двадцать пять миллионов человек внизу, а стекло глушит всё до ровного гула кондиционера. Я смотрел на Хуанпу, петляющую бурой лентой, на баржи с песком, осевшие по самую ватерлинию, на туман, в котором соседняя башня растворялась выше двухсотого метра, и думал, что город, построенный на речном иле, обязан своей высотой болотине под ним: чем мягче почва, тем глубже сваи, тем упрямее вертикаль. Здесь ничто не стоит на камне — всё висит на трении и вере инженеров.

Спустился и пошёл вниз в другом смысле — в старый город Наньши, где ещё цепляются за землю лунтаны. Между башней в шестьсот метров и переулком в два этажа — четыреста лет и один квартал. Здесь висит бельё поперёк улицы, старик греет чайник на плитке прямо у порога, а на углу продают шэнцзянь — жареные пельмени с бульоном внутри. За вертикалью погнался весь город; горизонталь досталась тем, кто не успел разбогатеть.

Я достал бумажную карту Шанхая — купил утром в единственном киоске, где ещё торгуют картами, у продавца был вид археолога, нашедшего чужую цивилизацию. Сверил с навигатором в телефоне: бумага честно врала на два переулка, потому что переулков этих больше нет, их снесли между печатью карты и моим приездом. Карта города, растущего вверх, устаревает быстрее, чем сохнет типографская краска.

К вечеру туман сел на реку, и башни Пудуна остались только фонарями без тел — светящиеся координаты в пустоте. Снизу гудели пароходики с подсветкой, зазывалы предлагали ночной круиз по Хуанпу за втридорога. Я отказался и пошёл есть.

Шанхай меня не восхитил и не собирался — он занят собой, ему не до путешественников. Город, который строит башни выше облаков, а бельё всё равно сушит на верёвке между окнами, честнее тех, кто выбирает что-то одно. Я записал расходы, посчитал, что переплатил примерно всюду, и решил, что высота — единственный товар, который дорожает, пока на него смотришь снизу.