В Сямынь я попал не по расписанию, а по упрямству. Маршрут Гималаев велел бы держаться севернее, но джентльмену дозволено крюк, если крюк выгоден для наблюдения — а Сямынь выгоден тем, что тут веками считали деньги громче, чем говорили о них. Паром с материка стоил три юаня. Я протянул купюру, кассир указал на турникет с жёлтым глазом сканера и произнёс нечто вроде «сао има» — отсканируйте код. Я ответил, что предпочитаю монеты предметам, которые надо кормить электричеством. Меня пропустили из жалости, приняв, кажется, за реконструктора.

Остров зовётся Гуланъюй, и на нём запрещены автомобили. Это единственное место за двадцать восемь дней, где мой карманный хронометр не отставал от общего ритма: тут ходят пешком, а пешеход и XIX век уживаются. Улицы карабкаются вверх мимо особняков, которые строили не мандарины, а торговцы, вернувшиеся из Манилы, Сингапура и Батавии с чужими деньгами и чужой архитектурой. Колония привычек тут гуще колонии подданства. Деньги честнее флага: флаг врёт о верности, монета врёт только о весе.

Я разменял сотню юаней в банке, где кассирша трижды пересчитала купюры машинкой, а потом ещё раз пальцами — недоверие к собственной машине я одобряю. Сдачу дали мелочью с отчеканенной хризантемой орхидеи, гербом города. Считать сдачу — единственная молитва, которую я исполняю ежедневно.

Слово, которое здесь важнее всех, — «пиастр». То есть не пиастр, а его призрак. В старых конторах Сямыня расчёты вели в серебряных долларах — мексиканских песо, испанских реалах, — и китайцы прозвали их 銀圓, «серебряный круглый». От этого «круглого», юань, произошло имя всей нынешней валюты страны. По одной из версий, и «доллар», и «юань» — двоюродные братья через немецкий талер, разбежавшиеся по разным океанам и вернувшиеся друг к другу на этой набережной. Я стоял у обменника, где табло показывало курс к доллару, к евро, к иене, и думал, что весь мир до сих пор торгуется в единицах веса серебра, которого давно никто не взвешивает.

Местные банкиры-хуацяо, эмигранты, присылали домой не только деньги, но и письма-переводы разом — их называли цяопи. Конверт с деньгами и весточкой шёл через полсвета быстрее, чем шла бы верность. Я купил у старьёвщика такой конверт — пустой, с потёртой красной каймой и адресом в Маниле. Отдал за него сорок юаней, переплатив втрое, потому что торговаться о цене чужой ностальгии — дурной тон. Ностальгия — единственный товар, который дорожает от того, что бесполезен.

Цитату эту переводят по-разному, но смысл груб и точен: богатство, вошедшее нечестно, нечестно и выйдет. На Гуланъюй богатство входило морем и выходило особняками — их тут больше тысячи, смесь ампира, португальского барокко и китайской черепицы, будто архитектор пил и не мог решиться. Я насчитал на одном фасаде четыре ордера, из них два поддельных. Подделка ордера — единственная роскошь, которую может позволить себе разбогатевший рыбак.

В полдень с холма Жигуан поплыл звук фортепиано — остров зовут «островом роялей», тут их, говорят, больше на душу населения, чем где-либо в Китае. Играли этюд Шопена, до-диез минор, посредственно, но с той честной запинкой на левой руке, которая выдаёт живого человека, а не запись. Минорная терция плыла над черепицей, и я отметил, что деньги, вложенные в рояль, — единственные, что возвращают проценты звуком. Инструмент, который дороже дома, в котором стоит, — вот вся эстетика хуацяо.

Обедал я в лавке, где подавали устричный омлет — оажень, гордость южноминьской кухни. Хозяин принял оплату только по коду, и мне пришлось унизиться до просьбы к соседу за столиком: он смахнул своим телефоном, я вручил ему наличные. Так я стал участником архаичной схемы — оплата через посредника за комиссию в виде улыбки. Деньги нашли способ обойти мою принципиальность, как вода обходит камень.

К вечеру спустился к причалу. Табло парома снова требовало код, снова кассир глядел на меня как на музейный экспонат, снова я переплатил спокойствием за право не иметь приложения. Юань, серебряный круглый, давно стал числом на экране — но число, в отличие от серебра, нельзя ни укусить, ни взвесить, ни спрятать в носок. Прогресс — это когда деньги стало легче потерять и труднее подержать.