Прибыл в Гуанчжоу с юга, из дельты, на подводных крыльях, за которые содрали втрое против всякой совести, потому что кассирша не приняла ни наличных, ни моего терпения, а требовала приложение, которого у меня нет и не будет. Пришлось искать посредника — молодого человека с двумя телефонами, который сканировал за меня квадратик и взял комиссию наличными, довольный собой, как таможенник. Плата за прогресс всегда взимается с того, кто прогресса не просил.

Первое, чем встречает этот город, — собственное имя, которое здесь ни разу не звучит так, как его пишут по-английски. «Кантон» — слово, которого в Кантоне нет. По одной из версий, португальцы в шестнадцатом веке услышали не название города, а название провинции — Гуандун, — и, как это у моряков водится, обкатали его языком до круглого «Cantão», а англичане уже подобрали готовое. Город назвали именем губернии, губернию — стороной света: «гуан» — широкий, «дун» — восток. Получается, я приехал в место под названием «широкий восток», а спрашиваю дорогу в «Кантон», которого местные не понимают. Имя города — это всегда чужая ошибка, которую он донашивает из вежливости.

Сам же город зовёт себя ещё и третьим именем, поэтичным, — Город Козлов, Яньчэн. Легенда про пятерых небожителей, спустившихся на баранах с колосьями риса в зубах, чтобы избавить край от голода, тут вырезана в камне на каждом углу. Я стоял под бронзовой группой этих баранов в парке Юэсю, сверял по хронометру полдень с тенью и думал, что нет более честного памятника прокормлению, чем животное, которое само же в итоге и съедают.

Топонимика тут слоится, как дельта под ногами. Улица Шамянь — «песчаная поверхность» — насыпной островок, где в позапрошлом веке держали свои конторы иностранные торговцы; название буквальное, это действительно намытый песок, отгороженный когда-то от города каналом, чтобы туземцы и варвары не смешивались. Теперь по нему гуляют молодожёны и фотографируются у облупленных колониальных фасадов, и никто не помнит, что «Шамянь» значит просто «намыло песку». Всякое красивое имя когда-то было хозяйственной пометкой.

Я обедал на улице, где над головой тянулась галерея этих самых ке-лау — домов, севших верхом на тротуар. Практичнее конструкции для места, где полгода льёт, а полгода печёт, не придумали: идёшь под сплошным навесом второго этажа, и ни дождь, ни солнце тебя не берут. Англичане, кстати, зовут это «shophouse», португальцы приписывают идею себе через Макао, а придумали, вероятно, все понемногу и никто отдельно, как всегда бывает с вещами по-настоящему удобными. Удобство не имеет автора — только претендентов.

Меня занимало, откуда взялось само европейское «China» и почему кантонцы, живущие в Китае, страны под таким именем не знают. Отвечу собственным подозрением, за которое ручаюсь лишь наполовину: по одной из версий, «Чина» пришло из санскрита через персидский, а корень — в имени династии Цинь, той, что впервые собрала эти земли в кулак за два столетия до нашей эры. Выходит, Европа две тысячи лет зовёт целую цивилизацию именем одного жестокого министерства, давно упразднённого. Сами же жители говорят «Чжунго» — «срединное государство» — и никакого «Чина» в этом нет. Так и живём: одни называют себя серединой мира, другие — обломком старой канцелярии.

К вечеру я поднялся на набережную Жемчужной реки — Чжуцзян, «жемчужная», названной так по легендарной жемчужине, будто бы утонувшей и превратившейся в островной риф посреди русла. Реку я, разумеется, сверил: течёт она мутно-бурой, никакого жемчужного отлива, но имя держится, потому что имена рек переживают цвет их воды. Мимо шли контейнеровозы и прогулочные катера с подсветкой, а я стоял и пересчитывал в уме, сколько раз этот город менял звучание своего имени в чужих ртах, и сбился на четвёртом.

За чаем ко мне подсел старик, местный лоу-гвонъ, и на смеси кантонского с осколками английского объяснил, что имя города для него — не звук, а еда: где Гуанчжоу, там едят всё, что летает, кроме самолёта, и всё, что плавает, кроме подводной лодки. Присказку эту я слышал и раньше, но в его устах она звучала не хвастовством, а определением. Он ткнул в мой хронометр, спросил, отчего я не смотрю время в телефоне, и я ответил, что телефон показывает, который час у всех, а хронометр — который час у меня. Он засмеялся и заказал мне ещё корзинку, отказавшись от денег так же непреклонно, как кассирша утром их требовала.

Вечером я записал в тетрадь три имени одного города — Гуанчжоу, Кантон, Яньчэн — и понял, что ни одно из них не описывает то, где я нахожусь, а лишь то, кем его застали: чиновником, торговцем, поэтом. Город носит столько имён, сколько раз его о чём-то попросили.