Маршрут Фогга проложен на восток, и потому Чикаго — досадная петля логики: город стоит поперёк его совести, ибо здесь он поехал на запад, чтобы позже ехать дальше на восток. Я оправдываю это тем, что вода тут тоже течёт не туда. Чикаго — единственный известный мне город, который взял реку и заставил её передумать.

Прибыл я в Юнион-Стейшн под утро, с поезда, и первым делом уткнулся в турникет, требующий приложить карту к стеклу. Приложил хронометр — стекло не оценило шутки. Наличными здесь не берут почти нигде, и это оскорбление я переношу молча: город, который развернул реку, вправе развернуть и мой кошелёк. Носильщик объяснил, что мне нужно «тапнуть», и произнёс это слово с той нежностью, с какой прежде говорили «извольте».

Река Чикаго прежде впадала в озеро Мичиган — то есть несла в питьевое озеро всё, что город в неё сбрасывал. В самом конце XIX века инженеры прорыли Санитарно-судоходный канал и опустили русло так, что вода потекла прочь от озера, в сторону Миссисипи и Мексиканского залива. Формально реку не повернули — понизили один её конец, и она послушно потекла под уклон. Гравитация не знает патриотизма к озеру.

Стоял я на мосту Мичиган-авеню и смотрел, как вода идёт от озера, а не к нему. Зрелище тихое до неприличия: ничего не бурлит, просто плоская зелёная лента ползёт в противоположную сторону от здравого смысла. Цвет её — не изумруд путеводителей, а разбавленная бутылочная зелень, отчасти естественная взвесь, отчасти память о том дне в марте, когда её нарочно красят флюоресцеином к ирландскому празднику. Река, которую подкрашивают, — это уже не совсем река, а витрина.

Перепад, на котором держится весь фокус, ничтожен — считанные футы на десятки миль. Я прикинул в уме уклон и получил величину, при которой любой уважающий себя ручей просто застоялся бы; но канал прорыт достаточно широко и глубоко, чтобы этой малости хватило. Инженерная гордость измеряется не силой, а тем, как мало силы понадобилось.

Вдоль набережной шёл разговорчивый старик, назвавший себя лодочником, и объяснял туристам, что архитектура Чикаго «выросла из пожара». Тут он прав дважды: после пожара 1871 года город отстроился заново и вверх, изобретя, по сути, каркасный небоскрёб. Отсюда и вертикаль, которую все фотографируют; но я приехал ради горизонтали воды, а не ради того, что торчит над ней.

Название города — из языка потаватоми и родственных наречий: shikaakwa, дикий лук или чеснок, росший в здешних болотах. Город назван в честь пахучего сорняка, что мне глубоко симпатично: величие с запахом лука честнее величия с запахом одеколона. Тот, кто первым записал это слово латиницей, услышал его приблизительно — и с тех пор мы произносим чужой лук с французским прищуром.

Я спустился к речному такси — маленькому катеру, что снуёт вдоль набережной, — и заплатил больше, чем стоило, потому что автомат съел мою купюру и выдал сдачу в виде укоризненного гудка. Вода вблизи пахла не луком и не тиной, а холодным металлом и чуть-чуть соляркой. Пассажиры фотографировали мосты, которые все до одного разводные — их поднимали для судов десятки тысяч раз за век. Мост, который умеет вставать на дыбы, полезнее моста, который умеет только лежать.

К полудню я сдался на милость эпохи и поел в закусочной у реки. Взял то, что здесь считают святыней, — чикагский хот-дог, и совершил ересь, попросив кетчуп. Официантка посмотрела на меня, как смотрят на человека, попросившего посолить чай, и молча кетчупа не принесла. Город с обратной рекой имеет твёрдые принципы насчёт колбасы.

Вечер я провёл, глядя, как зажигаются окна башен — снизу вверх, будто вода наоборот. Считать этажи я бросил на середине; выше определённой высоты этажи перестают быть числом и становятся туманом. Здесь всё построено на том, чтобы обмануть уровень: реку — вниз, дома — вверх, приезжего — на сдачу.