Я не собирался в Кливленд. Маршрут Фогга идёт на восток и ни в какой Огайо не заворачивает — но восток, если ехать долго и упрямо, рано или поздно оказывается западом, и вот я стою на берегу реки с непроизносимым именем, за неделю до срока, который сам себе не назначал. Как я тут очутился — отдельный разговор, в котором фигурируют пересадка, недоразумение с приложением и таксист, уверенно везший меня не туда за твёрдую цену. Я расплатился наличными. Он смотрел на купюры так, будто я протянул ему сушёную рыбу.

Река называется Кайахога. Индейское слово, по одной из версий — «извилистая»; кто хоть раз видел её петли сверху, спорить не станет. Я стоял на пешеходном мосту и думал о том, что эта вода однажды горела. Не метафорически — горела огнём, по-настоящему, потому что по ней плыла нефтяная плёнка и мусор, и хватило искры. Река, которая горит, — это не проклятие, а всего лишь счёт, выставленный с опозданием.

Меня привёл сюда не пожар, а больница. Точнее — история одной болезни, которую в этом городе научились чинить руками. В Кливлендской клинике в двадцатых годах прошлого века случился пожар другого рода: загорелись рентгеновские плёнки на нитроцеллюлозе, и ядовитый дым убил больше сотни человек прямо в лечебном заведении. Медицина здесь дважды объяснила городу простую вещь: то, что призвано лечить и освещать, охотнее всего убивает. Врач, который боится собственной аптеки, живёт дольше пациента.

Я обедал в закусочной, где меню висело на экране и менялось само, пока я выбирал. Пока я решался на сэндвич, он подорожал на доллар — я это заметил, потому что цифры я складываю быстрее, чем экран их гасит. Заказал вслух, у живого человека, и был вознаграждён взглядом, каким смотрят на реликт. Хронометр показывал полдень; телефон соседа по стойке показывал другое, и оба были уверены в своей правоте. Точное время — единственный товар, который дешевеет тем быстрее, чем больше приборов его показывают.

Город редкой честности: он не притворяется, что молод. Здания из песчаника берикского яруса — того самого местного камня, который тут пилили карьерами в Берии, — стоят закопчённые и не стыдятся копоти. Я потрогал стену: мелкозернистый, ровный, идёт под тёску как масло. На таком камне город и вырос, буквально из-под собственных ног.

В музее медицины — я не удержался — показывают старую фармацевтическую утварь и первые аппараты искусственной почки: их доводил до ума здешний человек, Уильям Колфф, уже позже, но дух места узнаётся. В городе, который травил собственную реку, научились очищать чужую кровь. Мне это кажется честной сделкой: чем грязнее ты обошёлся с водой снаружи, тем прилежнее учишься чистить воду внутри.

Смотритель — женщина с выговором, растягивающим гласные так, что «Cleveland» звучит почти как «Clevelaand», — рассказала мне про пожар с рентгеновскими плёнками. Я мимоходом заметил, что нитроцеллюлоза при горении даёт не только угарный газ, но и оксиды азота, отчего дым тех лет и был так смертельно бур. Она посмотрела на меня подозрительно, будто я явился с проверкой. Знание всегда выглядит как претензия, если высказано не к месту.

К вечеру пошёл тот особый озёрный ветер, что тянет с Эри — озеро близко, я слышал его отсутствие голоса, ту широкую тишину, какая бывает только над большой водой. Аптека, река и озеро сговорились в этом городе против человека и против его же спасения. Я застегнул пальто. Лечиться всего опаснее в том городе, который умеет тебя лечить.

Вечером в баре на Флэтс играл человек с полым телом гитары и медным горлышком на пальце — блюз в открытом строе, ре-мажорном опен-строе, с той характерной септимой, что превращает мажор в жалобу. Он тянул ноту слайдом, и она дрожала между ладами, не решаясь стать нотой. Так и весь город: висит между тем, чем был, и тем, кем стал, и не спешит определяться. Здесь даже гитара не хочет попадать в тон точно — попасть точно значило бы согласиться.